Когда в незапамятные времена человек обнаружил, что его слова и фразы могут быть организованы ритмически и в этом новом качестве обретать новые свойства: облегчать тяжелый труд, успокаивать и убаюкивать ребенка, выражать то, что казалось невыразимым, рождать мелодию, помогать играть, радоваться и молиться, — он вряд ли мог сразу осознать масштабы события. Еще не родилась рифма — как свойство и признак стиха она появится позже, — но открытие поэзии совершилось; и значение его оказалось не меньшим, если не большим, чем изобретение колеса — этого подобного солнцу или луне круга, вращением преодолевающего пространство, движением вперед побеждающего время. Изобретя стихи, открыв для себя чудо поэтического творчества, человек тем самым соприкоснулся с чудом Бытия, интуитивно ощутил, что система гармонически устроенной речи являет отзвук и образ Творения как великого Устроенного Целого, Божественной системы, имеющей начало в Слове.
В самом деле, чем совершеннее произведение поэзии, тем адекватнее воспроизводит в нем себя само Бытие: свою подчиненность определенным ритмам, свои законы необходимости и свободы, свою наполненность красотой, «музыкой сфер», как говорили древние, свой кругообразный порядок гармонической симметричности — все эти бесчисленные соответствия, созвучия, совпадения различных черт, положений и событий, эти переклички ситуаций, их сходства и повторы, «рифмы» во всем, что происходит в природном и человеческом мире («как аукнется, так и откликнется»); всё — и физическая конечность тварного мира, и вечность истинной Жизни — отзывается в произведении подлинной поэзии: в физической конечности его текста при внутренней бесконечности содержания, той поэтической бездонности, что в родстве с бессмертием.
Когда Пушкин называет религию «вечным источником поэзии у всех народов», речь идет не о тематической стороне поэзии, то есть не о перенесении в нее религиозных сюжетов и идей (которые в разных верованиях различны, тогда как истинная поэзия может быть внятна и близка людям разных культур и религий), а о собственной специфике и природе поэтического, вообще художественного дара; дар этот «вечным источником» своим имеет, с одной стороны, пусть не осознанную, как в религии, а интуитивную «уверенность в невидимом» (которая, по апостолу Павлу, есть одно из определений веры), уверенность нашего духа в гармонической устроенности мира, в его обращенности Творцом к человеку; а с другой — ответную творческую, и совестную, по существу молитвенную, потребность человека отозваться на эту обращенность.
И то высокое и чистое чувство, то волнение, порой до комка в горле и слез, что вызывает в нас подлинная поэзия, пусть даже внешне непритязательного содержания, есть — как и все лучшие человеческие переживания — всплеск глубинной памяти нашего духа о его бессмертии, о его включенности в таинственную поэзию Творения и высокой в ней предназначенности. Эта память нашего духа о его сыновстве Духу Животворящему дарована нам раньше всяческих наших собственных мыслей и убеждений, это знание не может быть истреблено никакими свойственными людям заблуждениями, оно противостоит как извращениям, самым соблазнительным, так и профанациям, самым благообразным, оно сказывается в любом произведении настоящей поэзии, о чем бы оно ни было и чего бы ни хотел автор.
Таковы самого общего характера размышления, приходящие в голову пишущему эти строки при чтении настоящей — небывалого доныне объема и охвата — Антологии русской поэзии как поэзии православного народа.
Составляющие ее произведения — разного художественного достоинства; среди авторов — и гении, и крупные, и просто хорошие поэты, и рядовые таланты: те, у кого выражение религиозного чувства освещено искрой поэзии. Существует немало рифмованных текстов на религиозные темы, в которых поэзия по существу отсутствует. Они остались за пределами данной антологии.
В каждом из ее четырех томов два раздела. Один — «Времена года» — состоит из стихов, которые, в большинстве своем, не заключают никакой собственно религиозной тематики, а просто представляют картины природы в разных ее состояниях: величественные и трогательные, радостные и грозные, печальные и забавные, которые в совокупности своей воссоздают — в слове, ритме, звуке, смысле стиха — космический ритм жизни мира в его заданных Творцом законах природной необходимости, образ грандиозного колеса годового цикла, полный красоты и невольного, порой не осознаваемого авторами благоговения перед Премудростью Творения.
Этот первый круг служит естественно-природным фоном для второго, в центре которого — человек, в его отношениях к Богу и с Богом, в его положении единственного в тварном мире существа, которое, будучи, как и вся природа, подвержено законам необходимости, в то же время наделено Божественным даром свободы. Таков раздел «Православные праздники». Тема его — целеустремленная свобода в мире природной необходимости, а именно — свободное стремление человека к сверхприродному совершенству Того, по Чьему образу он сотворен; свободная воля осуществлять свое богоподобие на пути веры, борьбы с грехом, внутреннего совершенствования.
При чтении этого кругообразного собрания русских стихов приходят на память вдохновенные слова одного из отцов Церкви о сотворении мира: «До того, как мы пришли на свет, Он уготовал нам вечное наследие Царства, как Он Сам говорит: “прежде сложения мира“… Прежде нас, ради нас Он простер над всем этим чувственным миром небо… Ради нас, прежде нас Он сотворил великое светило в начале дня, и меньшее - в начале ночи, и установил их и прочие звезды на тверди небесной… Ради нас до нас Он основал землю, простер море, над ним богато излил воздух… Он вложил в нас врожденный закон и непогрешимого судью и не заблуждающегося наставника — собственную совесть в каждом из нас…» Так говорит свт. Григорий Палама о том, что весь мир создан Богом для человека, человек же призван созидать себя лучшего.
И тут же вспоминается русское стихотворение — пушкинский «Пророк»: дело поэта — глаголом жечь сердца людей, будя в них совесть, которая есть наше богосыновство; человек внимает все Творение разом, ибо является его центром, — и призывается соответствовать этому высокому назначению: «и внял я неба содроганья… И Бога глас ко мне воззвал…»
